В Стамбуле чайки срываются с крыш, как черепица. В летнем парижском кафе ветер поднимает края скатертей - крылья чаек на пляже. В Гамбурге чайки похожи на снежинок. Садятся на воду и не тают.

А я сегодня поняла, что такое женская логика. У нас горел офис. Первая мысль, что спасать: загранпаспорт и четыре пары туфель.

У субботней Москвы туман в голове - "после вчерашнего". Ноябрь без цвета и вкуса, но парен марту, как перчатка с другой руки.

В Простых вещах смешная пара: девочка, с ней мальчик в квадратных очках и сине-красной бабочке, серьезный, как Гарри Поттер пятидесятых. Пьют розовое шампанское, ловлю обрывок разговора, он объясняет ей:
- Понимаешь, нельзя строить всю жизнь на том, какая у тебя машина, и в какой клуб ты ходишь. Должно быть что-то духовное.

В лунгинском "Царе" самые прекрасные - первые кадры, когда безумный Мамонов мечется по келье в рубище, с босыми ногами, молится о спасении, а потом идет по коридорам, на него надевают одну одежду за другой: платья, шуба, шапка, кресты, вся тяжесть власти, лицо его становится жестче и жестче, перед народом появляется царь.

Вспомнила, что в "Макбете" Някрошюса, когда король наделяет Макбета новыми землями – он кладет ему на колени кирпичи, и каждый новый дар – тяжесть для того, кто хочет владеть королевством.
"Идиота", кстати, смотреть сложнее: пять с половиной часов, больше текста, всё на повышенных тонах, под конец спектакля Мышкин - самый нормальный из всех.

Это, кстати, за углом от пьяцца Маттеи, где бродское "ущелье Рима" и фонтан с черепашками.

Город становится хоть немного своим, когда получается подобрать к нему слова. О Риме столько сказано, написано, снято, что кажется, это почти невозможно.

Если встречать рассвет на Форуме, развалины проступают всеми своими косточками, как на рентгене. А потом вдруг одновременно просыпаются птицы и автобусы, и на противоположной стороне белеет балкон, похожий на маленькое привидение Каспера.

Днем находишь себя всю в царапинах, вспоминаешь ночные танцы на Капитолии, сто шестнадцатый автобус, строительные леса в палаццо Барберини, пожарную лестницу, и хочется врости в местные стены, как эта девушка.

В Москве в 12 ночи карета Золушки превращается в тыквенно-оранжевую снегоуборочную машину, а кучер - в таджика.

Только в этот раз заметила, что когда волчок выбирает вопрос, он дрожит, как дрожат руки. У него, оказывается, тоже есть нервы.

В Берлине работали гениальные переводчики. Мы заканчивали работу над конвенцией, которую будут подписывать на шести официальных языках. В последний момент добавили новую формулировку, согласовали на английском - и отдали переводчикам, которые быстро начали подбирать правильные слова. Как будто в джазовом бэнде сыграли главную тему на саксофоне, и каждый подхватил ее на своем инструменте: немецкая труба, французский кларнет, итальянская перкуссия, русские клавишные, испанские ударные.

Деревья по дороге в домодедово горят, точно византийские мозаики в Равенне.

В автомагазине Гамбурга разноцветные диски висят на стене, как на кухне - тарелки, привезенные из путешествий.

Цвет Рима не представляла, пока не увидела сама. Оказалось - все оттенки рыжего: тыквенный, терракотовый, песчаный; полусладкое белое вино, корица, абрикосы.

Барочная Иль Джезу заполнена народом, должна начаться какая-то важная месса. Сгущенное ожидание, такое бывает только в оперном театре или на центральном вокзале. А на потолке фигуры лезут из росписи вон, любопытно, где больше людей: наверху или внизу.

Утром в киевский Волконский привели щенка бигля. Она буквально тащится со своего красного поводка, а когда чешет ухо, похожа на @.

В перукарне (не салон красоты, а именно парикмахерская в подворотне на Городецкого) настоящая такая перукарщица неожиданно рассказывает, что летом провела три месяца в Гренландии.
-Что Вы там делали?
- Ничего. Слушала тишину.

Во дворике на Пушкинской разваливаются четыре старые Волги, как из "Берегись автомобиля". Горсти каштанов рассыпаны на песке, как будто кто-то мухлевал при игре в петанк. На Бессарабке в конце сентября продают стаканами сладкую садовую малину. В сквере у театра Франко гуляет семья: беременная мама, отец и двое мальчиков-близняшек с самокатами. Бездельничать.

Смс:
- Как погода, солнце?
- Солнце.

Есть вещи, которые не меняются: объявление "Отчаявшимся похудеть" висит на том же месте, что полтора года назад.

В арт-центре Пинчука английские рабочие в скафандрах убирают выставку Хёрста, разбирают на кусочки "Физическую невозможность смерти в сознании живущего": откачивают формалин, достают из аквариума чучело акулы.
-Hi guys, you're a piece of art yourselves, you know it?

В местном Арсенале (прямо напротив Лавры) проходит Gogolfest, фестиваль современного искусства. В одном из залов - фотографии голых девиц на метлах, забористых гоголевских ведьм. На проекторе показывают процесс съемки, девицы синхронно прыгают, на фотографиях получается полет. Перед экраном долго стоит семья с ребенком в коляске, ребёнок как раз такого возраста, про который в памяти сохраняются первые воспоминания.

В киевской опере странные отношения с Фигаро. Женитьба Фигаро - это балет, а Севильский цирюльник оказался единственной оперой в репертуаре, которая идет на украинском. Граф Альмавива поет "як тебя кохаю" и лицом похож на Януковича.

Это был десятый, юбилейный приезд в Киев. В четверг решила, в субботу уже была там.

Гамбург

Суперсовременный квартал Гамбурга выглядит так, как если бы Болонью построили на месте Венеции. Красные стены и каналы.

Отожгла рок-н-ролл на корпоративе какой-то немецкой телекоммуникационной компании: пришла на музыку, оказалось - частная вечеринка на кораблике в доках, с живым бэндом.

Москва

Август в Москве - это такое время года, когда все мерзнут, но упрямо сидят на летних террасах.

Астрахань

Под Астраханью коровы тихонько мычат с утра в окна, как виброзвонок айфона.

Рыбы на этот раз наловили меньше, чем в прошлом году. Маленьких окуней подстрелить проще, чем сазанов. Окуни выходят толпой, можно стрелять, как по демонстрации: в кого-нибудь да попадешь. А сазаны - хитрые туши, серые кардиналы, быстро уходят в камыши.

Наше со Светой путешествие было практически идеально: мы собирали альбомы с фресками, меню из тратторий и чеки для Duty Free. Иногда мы разделялись, в Венеции я пошла в Сан-Марко и Дожей, а Света на Биеналле, в итоге ощущение, что каждая из нас посмотрела раза в полтора больше.

В Париже вечером шли по кварталу Марэ, мимо бара «Кокс». Рядом с ним человек сорок геев, вечерний коктейль. Света замечает: «Ну в чем справедливость: такие мальчики и все друг с другом!». В том же Марэ, в магазине для местной публики, мы накупили совершенно безумных рубашек психоделических цветов, с квадратными пуговицами.

Светина привычка - постоянно разговаривать с предметами: с чемоданом, с ангорской кофточкой и балетками, с моцареллой. Наконец, лавочка рядом с Шильонским замком ответила ей взаимностью и прочитала вслух Байрона на чистом английском языке (на самом деле, лавочка умеет еще по-французски и по-немецки).

Утром мы уезжаем из Монтрё, и нам показывается гора со снежной вершиной, которую раньше не было видно за облаками. Света: «О, я видела ее на открытках за Шильонским замком, но решила, что это фотошоп!»

Какое-то время мы путешествовали втроем: Света, я и сыр бри. Сыр был куплен и не доеден в Монтрё, переехал с нами итальянскую границу, побывал в Милане и Мантуе. У меня никак не находилось времени его съесть, и в отместку сыр благоухал в холодильной сумке (кстати, она потом превратилась в сумку-термос, потому что холодильный элемент был забыт в морозилке, кажется, в Венеции). Так вот, сыр пах, и Света, у которой оказалось обостренное обоняние, старалась держаться от него подальше. Наконец, собираясь с утра в музей, я положила сыр в сумку, прошла с ним по всем залам дворца Гонзага и уничтожила за ланчем.

В Мантуе Света вывела формулу идеального мужчины: пятьдесят два года, бухгалтер, живет с мамой. Ходит дому в персиковых мокасинах на босу ногу. Клаудио живет в палаццо, которому пятьсот лет, с фресками и каминами, и это всего-навсего местный Bed and breakfast. Маме семьдесят четыре, она делает шелковые платки с рисунками старых мозаик и фресок. Это отдельная история, ее хочется всем рассказывать, но держать в секрете адреса-пароли-явки.

В Венеции непьющая подруга покупала мне Pinot Griggio, и была всерьез ошарашена вопросом, открыть ли ей бутылку на месте. Пока я потребляла Prosecco, Света распробовала прошютто. Когда в Парме я в очередной раз обнаружила Свету перед тарелкой ветчины, на мой вопрос «что ты делаешь?», она грустно ответила: «Юля, я с ней прощаюсь».

В Болонье известный трюк - whisper gallery, шепчешь что-то в стену, тебе отвечают с другого конца галереи. Света: «Знаешь, издательский дом Independent Media тоже так устроен: в журнале Men's Health слышат, о чем разговаривают в Популярной механике».

Незримо с нами путешествовал Андрюша, присыслал смс про цветы вишни в кляре с моцареллой (на самом деле, это были цветки цуккини), и вино Primitivo. И Андрюшины бесконечные друзья, Эмильяно и Джорджио, международный клуб холостяков.

В Милане останавливаемся у Эмильяно, квартира на южную сторону, кондиционера нет, только вентилятор. Света: «Ничего, зато будем жить по программе «худеем во сне».

Света улетает из Милана раньше меня, пишет с пересадки смс: "Европа сверху похожа на гитару Пикассо!" После всего увиденного квадратики полей сами собой складываются в картину кубизма.

За две недели, которые Света провела в Москве между Италией и Израилем, мы бесконечное количество раз выступали дуэтом с рассказами о нашей поездке. Да, еще мы пошли в Кремль, посетили чудесную экскурсию на колокольню Ивана Великого, и достали всех теток в Благовещенском соборе, пока искали на фресках обещанный путеводителем портрет Вергилия. Он, кстати, опознается по шапочке покроя «панамка» так же, как Данте – по длинному колпаку.

Неделю назад один из лучших друзей уехал в Америку, а другой женился. Как будто на хорошо знакомых улицах поменяли знаки и пустили движение в другую сторону. Надо привыкать.

Иногда очень не хватает смайлика, пожимающего плечами, и смайлика с веснушками.

В июле во дворе на Кутузовском - абсолютно круглый мужик на лавочке, рядом с ним бутылка виски, пакет сока и пакет кефира. Геометрическая гармония.

В пробке рядом едет Porche Cayenne, в нем три хлопца серьезных габаритов. Один прижимает к щеке собачку, у собачки крошечная голова и большие уши, которыми она ухитряется трепетать, как бабочка крыльями.

Давным-давно видели в Метро кусок мяса под именем "фрикандон говяжий охлажденный". А тут придумали рекламу: "Купи фритюрницу - заработай фрикандон".

Хочется носить на руке белый след - часовой пояс.

Август.

В Африке на каждом шагу встречаются предупреждения, что вы действуете at your own risk: купаетесь в океане, смотрите животных, используете тележки в аэропорту. Даже посещаете музей в особняке Мелроуз на свой страх и риск (особняк Мелроуз в Претории - это такой местный дом Рябушинских, в нём был подписан договор об окончании англо-бурской войны). По-хорошему, в аэропорту стоило бы повесить растяжку: You are entering the country at your own risk.

Вообще-то, что мы всё время чувствовали себя на удивление безопасно. Самые острые ощущения (не считая завтрака в Soweto) были во время ночной встречи со стадом буйволов в национальном парке Крюгера. От осознания, что буйвол, поддав плечом, может запросто перевернуть машинку, стало не по себе, и Эмильяно начал медленно отъезжать назад со словами I don’t want them to surround us!

В статье из Эсквайра, которую мы растащили на цитаты, говорится, как правильно описывать животных в идеальной книге про Африку: «они должны иметь подробно прописанные, сложные характеры. У них есть имена, стремления и надежды. Слоны заботливы, они хорошие феминисты или благородные патриархи. У крупных кошек выговор выпускников английских элитных школ. Гиены – законная добыча, в их криках смутно слышится арабский выговор».

Так вот: у буйволов белые витые рога, как будто разделенные на прямой пробор, от этого они похожи на темнокожих судей в париках.

На ночном сафари животных нужно искать с большими фонарями, глаза отражают свет – и поэтому стадо каких-нибудь зеленоглазых импал вдалеке выглядит, как стоянка такси.

Самые красивые – жирафы. Обычно они паслись между деревьев прямо у дороги. А посреди плоской саванны жирафы похожи на восклицательные знаки. Оказалось, они бывают разной раскраски, от светлой до почти черной: блондины, шатены, рыжие. Попадались жирафы, раскрашенные в канадские кленовые листья.

В кемпинге природа разговаривала с нами: после пары стаканов кейна (это местный самогон без вкуса и запаха, который пьют с крем-содой) импалы рычат из кустов в темноте, как львы. По территории между домиков парами бегают мелкие свинки – пумбы, напоминая синхронисток.

А еще мы не поехали на рыбалку, зато придумали для гигантских тунцов название “Hemingway-size fish”.

Говорит и показывает Лугано. Горы дымятся от облаков, раскуривают трубку, пускают белые «пых-пых». Вода в озере цвета фисташкового мороженого и листьев мяты с изнанки.

В Монтрё вода была всех оттенков бутылочного стекла: нарзан, боржоми, перье, шардонне. Серо-голубая, серо-синяя, серо-зеленая, серо-серая.

Центр Пармы закрыт для машин, по розовым площадям ездят велосипеды, лавируют, разъезжаются под разными углами. Кажется, что по городу летают большие стрекозы. Мопеды жужжат, как тяжелые шмели.

Круглая battistero рядом с центральным собором вся расписана фресками, ее купол похож на зонтик Оле-Лукойе. Сюжеты Евангелия выглядят сказкой для хороших детей.

Интересно, Парма и Пермь – города-побратимы?