портрет

Яркое - 2010

Новогодний пост накануне нового года.

Январь
В ночь на седьмое января с Андрюшей ищем ночлег в окрестностях русского монастыря, посреди штата Нью-Йорк. Дороги замело, все спят, и уже все равно, как плутать – по звездам или навигатору. Вдруг в заснеженном поле видим ярко освещенный хлев и лошадь – совсем как рождественские ясли. А наутро изобретатель Виагры показывает нам дом Ростроповича.

Февраль
Шлёпаю по февральской aqua alta, не могу найти гостиницу, чемодан промок, всё вокруг разноцветное и влажное, безнаказанное хождение по лужам – обойти их в Венеции невозможно. И тут прорывается звонок Балаша, который говорит, что мы весной играем.

Март
Португалия – европейская дача, даже запах какой-то дачный. В трамвае до хрипоты спорим с Лешей, какая правильная строчка у Пастернака, пересмеиваем со Светой шаркающий португальский язык, забираемся по серпантину в Синтру, откуда видно до горизонта. Допиваем портвейн и разлетаемся из соседних гейтов в разные страны.

Апрель
Утром около мкада мужики вышли на подледную рыбалку, а в Риме +15. Вечером кулич Пантеона светится изнутри, в церкви Минервы поет хор, в русской церкви далеко за Термини собираются украинские семьи, несут корзины с пасхой и водкой.

Май
В иорданской Петре отбилась ото всех, пока возвращалась, село солнце. Мальчик-бедуин с осликом исчезли, на небе еле виден контур скал. Нужно пройти по темному ущелью до поворота, за ним должна быть площадка, на которой расставляют светильники к вечернему представлению. Десять минут один на один с планетой.

Июнь
Открытый бассейн на 57 этаже отеля в Сингапуре одним краем упирается в панораму города, а другим – прямо в тучу, из которой через минуту начинается ливень. Утреннее купание - прямо в банных халатах, с видом на небоскребы и бухту далеко внизу. Такие наши нравы.

Июль
В маленькой деревне на Крите музыка из бара на берегу смешивается с плеском волн, под эту музыку можно танцевать бесконечно, вкус вина и солнца, лежаки по колено в приливе, горячие плечи.

Август
Пустая задыхающаяся Москва, бесконечные скорые с синими маячками. Дорога с дачи по дмитровке на бешеной скорости, повороты еле видны, фары не пробивают дым. Только бы было не очень больно. Внутренние истерики – как внутренние кровотечения: не видно, но страшно.

Сентябрь
Кажется, в Ницце провели больше времени в крутейшем музее Шагала, чем на пляже. С головой окунаешься в гоголевский мир: летающие рыбы с букетами цветов, витебское окно в сугробе, шагающий фонарь. Пара на белом коне в розовом небе.

Октябрь
Концерт U2 в Риме, Боно обходит сцену по кругу и простым движением руки поднимает весь стадион. Невероятная энергетика 70 тысяч человек, поющих одни слова. I still haven’t found what I was looking for.

Ноябрь
Стамбул – пожарный выход, когда на работе всё горит. Делюсь с папой одним из любимых городов, кормлю мидиями с рисом, вожу по Таксиму. Вечером возвращаемся по Золотому рогу, смотрим на чаек, молчим.

Декабрь
Апельсины на деревьях – вместо рождественских игрушек. На капитолийском холме знакомый звук шуршащих под ногами камушков. Внизу развалины Форума и балкон, похожий на Каспера – декабрьское дежа вю.
Лиса

Город Петра

От Иерусалима до границы с Иорданией нас везла знакомая монахиня с дипломатическими номерами. Включала поочередно израильский и палестинский стили вождения. По дороге махнула рукой в сторону места крещения: дорога к нему идет между минных полей.

Чтобы выехать из Израиля, надо заплатить 50 баксов, чтобы вернуться – восемь раз показать паспорт (это если с ручной кладью, с багажом одиннадцать). Зато мы сэкономили на гостинице в Петре: после рекомендательного письма от Юнеско она сильно упала в цене.

Первым делом встречаю в Петре московского знакомого. А наш итальянский приятель Эмильяно рассказывает, что у него есть коллега, и ее подруга вышла замуж за бедуина. Уехала с ним, родила, развелась. В Иордании Эмильяно знакомится с бедуином, другом того, первого. Смотрят фотографии ребенка на мобильном телефоне. Мир маленький.

В старой эре Петра располагалась на караванной дороге, шелк и специи везли в порты Газы и Александрии. Дочь царя Петры была первой женой Ирода Антипы, правителя Галилеи времен Христа. В диких скалах набатийцы вырезали греко-римские колонны, портики и скульптуры. Мир был очень большим.

У подножия скалы можно различить две пары ног. Гид рассказывает, что еще несколько лет назад у этих фигур были видны туловища, но ветер и солнце стирают их, как рисунок мелом.

У осликов в Петре смешные имена: Шакира, Майкл Джексон. Бедуинский мальчик выдает совершенно шекспировскую фразу: “It’s a donkey anyway. Even if we call him the Moon, it’s still a donkey”. На ослике можно уехать в горы, там будет указатель “to the end of the world” и закат - настоящий край света.
портрет

Шабат, хамсин и битахон

В Израиле есть три неисчерпаемые темы для разговоров: шабат, хамсин и битахон. И четвертая – “поесть”. Когда меня спрашивали, куда я собираюсь на майские, я отвечала: "в страну гастрономических оргазмов". Света водила нас завтракать хумусом в самую старую яффскую хумусию, или яйцами в кафе Бенедикт, где за столики очередь уже с утра. После прощального ужина в кошерном ресторане "Только мясо" я думала, мы не взлетим.

Реклама на местном русском радио:
- Цены растут, а литовская водка остается по-прежнему доступной.
И сразу, в стык рекомендуют «семечки от Сёмушки».

Там всё настолько удивительно, что я перестала удивляться. Всё поделено между разными конфессиями, и всё вперемешку. В храме Рождества в Вифлееме обстановка, как в метро Киевская в час пик, когда эскалатор сломался. С помощью туристической полиции люди все-таки проникают внутрь и фотографируются на фоне пещеры. А есть камни Капернаума, жар Иудейской пустыни, часовня в Вифании у дома Лазаря, – всё очень настоящее, земля мало изменилась за две тысячи лет.

В Израиле живут Света, Женя и Ксю, Витя Швагерус и Черменский, а еще коричневый лабрадор Савва Игнатьевич. Это очень хорошо.
портрет

Спонтанное

Субботним утром у мкада мужики на подледной рыбалке, а в Риме зеленая трава и апельсины на ветках. Комната на чердаке палаццо времен открытия Америки, в гостиной семиметровые потолки и фамильные портреты. С Алессандрой, хозяйкой, сразу начинаем болтать обо всем на свете: русские у нее еще никогда не останавливались.

Про такой примерно палаццо есть феерическая история у Генри Мортона:
"Во время помешательства на роликовых коньках, случившегося в начале XIX века, оказалось, что римские дворцы как нельзя более подходят для этой забавы: в некоторых домах можно было через весь дом переезжать из комнаты в комнату, не встретив на пути ни единого препятствия -- один гладкий пол, и частенько домочадцы, покидая свои комнаты и отправляясь на обед, брали с собой в мешках ботинки и коньки."
Мне кажется, это совершенно феллиниевская картинка: фигуры, выезжающие из комнат на роликовых коньках.

С третьей попытки попадаю в Ватикан. Сикстинская капелла вся - про человека, а не про бога. Непонятно, кто кого породил. Ватикан ошеломляет и одновременно отталкивает своей нескромностью. Как говорит одна моя подруга, "собрали денег на бога и купили шкаф".

Мне везет на американцев, понимающих в искусстве. Вечером в баре один рассказывает историю про статую Лаокоона и Микеланджело. Лаокоон и правда оргазмически хорош, папы знали толк в древностях. Статую нашли в чьем-то винограднике, она ручкой из кустов помахала, в начале 16го века. Приятное было время.

В воскресенье дождь. Алессандра говорит, что на Пасху здесь всегда дурная погода. Риму дождь не идет. Наверное, Венеция - единственный город, которому в дождь хорошо. А Рим - рыжий, песчаный, к нему полагаются солнце, синее небо и белые барочные облака. И все равно это такое место, по которому скучаешь, еще не уехав.
портрет

Кроссворд. Мартовский номер.

Четыре перелета за неделю - как перемещение по кроссворду. Лиссабон – город по вертикали, Амстердам – по горизонтали. Париж – сердцевинка, клеточки, в которых на пятый раз ничего не надо угадывать.

Самолет в Париж похож на плацкартный вагон: пекари летят на профессиональную выставку, ходят по салону, знакомятся, обсуждают тонкости помола.

Утро с панорамными кувшинками Монэ, в оранжерее Тюильри. С 2001го ждала, когда она откроется после реконструкции. В Лувре бесплатный день. Света:
- А сколько нужно заплатить, чтобы все эти люди отсюда ушли?

8 марта концерт камерной музыки в Гранд Опера: рыжая скрипачка-мандаринка и певица в зеленом платье, с очень злым лицом, женщина-артишок.

Очередные безумные рубашки в Марэ, платье с бабочками внутри.
- О, смотри какой мужчина, и пиджак с лиловой подкладкой!
- Да, Юля, и двое детей за ручку. Пойдем, тебе не надо.

Вечером в Париже бутылка пастиса - диджестив, на следующий день в Лиссабоне становится аперитивом. В самолете medames и monsieurs превращаются в сеньореш пассажейруш. Шаркающий португальский язык: шипящие кишат, как будто дворники под окном метут.

Португалия – европейская дача. Всё немножко расслаблено, пахнет деревянной верандой и чердаком, на краю света желтые цветы и маяк. Хозяйка в кафе с цветами за ухом. В Лиссабоне лифт – общественный транспорт, в котором у местных работают проездные. Черно-белая брусчатка на бульварах, как будто взяли шахматные доски и переложили в другом порядке. Разноцветная плиточка на стенах, повсюду. Музыка в старой крепости.

В королевской резиденции в Синтре комнаты с разрисованными потолками: в одной лебеди, в другой - сороки. Света:
- А это, очевидно, зал для переговоров.

В Париже и Лиссабоне с нами прекрасный Леша, который в очередном замке с порога охает «..…твою мать, какая красота!», а потом Пастернака наизусть, неочевидное: про Брамса и басму. Разлетаемся рейсами с разницей в 15 минут: он в через Париж в Москву, мы дальше в Амстер.

Амстердам – бабушкин шкаф, в котором дверки и полочки покосились, а сам он набит всякой всячиной. Вечером в квартале красных фонарей кормят птиц, утки и лебеди носятся по каналу в ажитации, как машинки на детском автодроме. В том же квартале музей с потайной часовней и магазин колониального кофе (не кофешоп).

На ленте транспортера катается одинокий чемодан. Как ребенок, которого с елки не забрали.
портрет

Посторонним В.

IMG_7296


Город В. встречает высокой водой, нахлынувшими чувствами, хлопает влажными ресницами лодок. Здесь теряются даже Google maps – отель совсем не там, где им казалось. Маршрут приводит к горбатому мостику, на нем топчутся австрийцы, ищут ту же гостиницу по тому же гуглу. В конце концов, отель оказывается на полпути между лучшим музеем и лучшей рюмочной: как там у Шпаликова - «в музей надо ходить одному и обязательно чуть подвыпимши, нет, не пьяным, конечно, а так…»

Вот и ходишь повсюду эмоционально навеселе. С башни монастыря Сан Джорджио видно, что город плоский и маленький. С кампанилы на Сан Марко кажется совсем по-другому – он обретает объем, точно детская книжка-раскладушка.

В книжном магазине книги сложены в старые лодки и ванны, на заднем фоне спасательные круги и дверь в воду. Колонны дворца на Гранд канале, как балерины на авансцене. На campo Bolgo к стене местной многоэтажки приросла старая кампанила, тоже жилая. За окна выставлены бутылки с растительным маслом и чем-то еще, как в московской коммуналке.

Кстати, окна отеля выходят на маленький сад и затопленное поле для мини-футбола, ночью в нем отражается спина церкви напротив. Утро можно начинать с кофе в рюмочной за углом (хозяин Лино уже наливает каким-то хорватам первую граппу), или, после короткой прогулки, со свежевыжатого сока у стен Фрари, чтобы потом сразу нырнуть в скуола Рокка.

Живопись Беллини живая, что хочется трогать. В церкви Сан Заккария Мадонна держит младенца, не касаясь пятки. Перед картиной все останавливаются подолгу. Чтобы ее осветить, нужно бросить 50 центов, впрочем, на второй раз замечаешь, что можно и не бросать – свет включается раньше, чем выпускаешь монетку из рук. То ли совесть, то ли восхищение заставляет разжимать пальцы.

В воскресенье на улицах появляются дамы в мехах, идущие к мессе. Соборы поют. Они закрыты для туристов, но толстые стены, непроницаемые для глаз, неожиданно легко пропускают звук. В выходной особенно много детей. А собаки ходят, широко расставляя лапы, по-морскому, как будто в городе постоянная качка.

Разогретое на солнце, ленивое Каннареджио. Телефонный автомат на краю мира. Белье висит на веревках, как ноты. В гетто тишина, журчащая из питьевого фонтана. В траттории у моста обедает большое семейство, дед и отец возятся с ребенком, кажется, после бесконечных картин Возрождения его уже узнаешь в лицо.

По церкви на окраине Мурано гуляет серая кошка с красным ошейником. Вообще у церкви деревенский вид, мозаика на полу кажется продолжением цветочной лужайки.

В последний вечер на Сан Марко возникает человек с глазами цвета зимней воды и ведет показывать палаццо с ажурной лестницей, которое надежно спрятано во дворах и само в руки не дается. Человек говорит, что он рыбак с Бурано, по дороге рассказывает про Стравинского и вырывает из блокнота зарисовку местного вида – в подарок. Возможно, это был апостол Андрей, хоть и представился Франко.

Бродский, конечно, знал в городе В. толк: непременно зимой, и наверное, можно в одиночестве, лишь бы не объясняться по поводу часов, проведенных с беспокойным Тинторетто, и резиновых сапог в нахальную клетку. «А почему же вы туда ездите именно зимой?» – спросил меня однажды мой издатель, сидя в китайском ресторане в Нью-Йорке в окружении своих голубых английских подопечных. … «Ну, – сказал я, – это как Грета Гарбо в ванне».